Привет!

Мы посылаем вам «Сигнал».

Надеемся, у вас и ваших близких все в порядке. Скорее всего, вы уже знаете, что это за рассылка. Но мы на всякий случай еще раз все объясним. 

«Сигнал» — это новое медиа от создателей «Медузы». Каждый день мы изучаем новости, чтобы обнаружить в них: понятия, которые вот-вот станут общим местом; слова, которые уже превратились в журналистский штамп; явления, о которых все говорят так, будто они знакомы нам с самого детства. Наша задача — выяснить, что они на самом деле означают.

Вы получили это письмо, потому что были подписаны на «Вечернюю Медузу» — либо потому что уже успели подписаться на «Сигнал». Электронная почта — наш самый надежный канал связи с вами, нашими читателями. Она будет работать, пока есть интернет. Расскажите своим друзьям о том, что у нас появился «Сигнал», — например, просто перешлите им это письмо.

Высокоточное оружие

Российские военные 23 апреля обстреляли Одессу. Официальный представитель Минобороны РФ Игорь Конашенков заявил: «Высокоточными ракетами большой дальности воздушного базирования ВКС [Воздушно-космических сил] России выведен из строя логистический терминал на военном аэродроме в районе Одессы, на котором хранилась крупная партия поступившего от США и европейских стран иностранного вооружения».

Из четырех ракет по аэродрому попали только две, а еще две — по жилому району. В результате погибли восемь человек, в том числе трехмесячная девочка Кира Глодан, ее мама и бабушка.

О «высокоточных ударах» Минобороны РФ твердит с первого дня войны. Это что-то вроде заклинания, которым российские военные и пропагандисты отвечают на любые обвинения в убийствах мирных жителей. «Высокоточные удары», по утверждению Москвы, наносили по военному полигону во Львовской области, по танковому заводу в Киеве, по логистическому центру украинских войск во Львове. Минобороны РФ регулярно показывает видео, которые призваны проиллюстрировать эти заявления. 

В свою очередь правозащитники — например, Amnesty International — называют заявления Кремля заведомо ложными и обвиняют российские власти в «неизбирательных нападениях, нарушающих законы войны».

Давно ли у России есть нечто, что называют «высокоточным оружием»?

«Высокоточное оружие» Путин упоминал на прямой линии в 2005 году, в послании Федеральному собранию в 2006-м и в других своих выступлениях — но всегда вскользь. В 2013 году он впервые провел публичное совещание, специально посвященное разработке «высокоточного оружия». А в 2018-м, во время очередного (неожиданно воинственного и местами почти милитаристского) президентского послания, публике показали презентацию не только межконтинентальной баллистической ракеты «Сармат» (нацеленной, судя по видео, на Флориду), но и «высокоточного гиперзвукового авиационно-ракетного комплекса „Кинжал“».

С тех пор Путин настаивает, что такое оружие «по своим возможностям уже практически не уступает стратегическому и влияет на глобальный баланс сил». Иными словами, оно представляется ему столь же важным, как ядерное. До войны с Украиной президент не раз заявлял, что российское «высокоточное оружие» прекрасно зарекомендовало себя в Сирии. Также обсуждалась подготовка новой российской военной доктрины, в которой особое внимание должно быть уделено «стратегическому неядерному сдерживанию» — то есть «высокоточному оружию» большой дальности без ядерного заряда.

А 18 марта 2022 года, на исходе первого месяца вторжения в Украину, Минобороны РФ сообщило о первом боевом применении того самого «Кинжала» — против склада боеприпасов в Ивано-Франковской области. В других случаях, когда официально объявляется о «высокоточных ударах», подразумеваются, очевидно, прежде всего ракеты Х-101 и «Калибр» (оба эти комплекса ранее применяли в Сирии).

Россия — первая страна, обладающая таким оружием?

Нет. Как и во многих других случаях, Кремль пытается «догнать и перегнать» США. 

Согласно Военному энциклопедическому словарю Минобороны РФ, высокоточное оружие — это «управляемое оружие… обеспечивающее во всех условиях боевого применения поражение цели первым выстрелом (пуском, залпом)». Иными словами, удар «Градом» нельзя назвать «высокоточным», даже если удалось сразу накрыть противника — поскольку снаряды в нем неуправляемые.

Разработки радиоуправляемых торпед, бомб и даже дронов начались еще в Первую мировую войну. Самонаводящиеся снаряды пытались применять и в годы Второй мировой, и во время корейской (это начало 1950-х), и в годы вьетнамской.

Реальной вехой стала «Буря в пустыне» — американская операция против иракского диктатора Саддама Хусейна, который захватил соседний Кувейт, проведенная в 1991 году. Саддамовская армия тогда считалась вполне боеспособной, но американцы сумели разгромить ее, почти избежав прямых столкновений. Больше месяца США методично уничтожали военную инфраструктуру Ирака авиабомбами и крылатыми ракетами, после чего наземное вторжение заняло у них всего четыре дня (правда, цели свергать Саддама тогда не было). 

Именно после «Бури в пустыне» выражение precision-guided munitions — «высокоточные управляемые боеприпасы» — вышло за пределы американского военного жаргона.

В 1990-е США продолжали активно использовать «высокоточные ракетные удары» вместо полноценного военного вмешательства: против того же Ирака в 1993 и 1996 годах, против террористов в Афганистане и Судане в 1998-м. Сценарий «Бури в пустыне» в общих чертах повторился в Югославии в 1999-м: американцы и их союзники больше двух месяцев бомбили Сербию — полностью подорвав ее боеспособность и принудив к уходу из Косова, так что наземная операция даже не потребовалась (позже в регионе начала работать международная миротворческая миссия).

После терактов 11 сентября, когда американцы вторглись в подконтрольный радикальным исламистам Афганистан, они вновь применили «умные» бомбы и ракеты — и повторили этот опыт при свержении Хусейна в 2003 году. Президентство Барака Обамы ознаменовалось интенсивным как никогда использованием ударных беспилотников против исламских радикалов в Пакистане, Йемене и Сомали.

Как «высокоточное оружие» изменило войну?

Важнейший аргумент в пользу «высокоточного оружия», который особенно охотно использовала администрация Обамы, — его «гуманизм». 

Женевская конвенция запрещает «неизбирательные нападения» в ходе войны — иными словами, требует бить только по военным целям и стараться свести к минимуму ущерб гражданскому населению. По сути, это запрет на ковровые бомбардировки, как, например, в Дрездене в 1945 году или «рождественские бомбежки» Вьетнама в 1972-м. «Высокоточное оружие» предназначено именно для того, чтобы прицельно бить по избранным целям, не задевая близлежащие гражданские объекты. Помощник Обамы по вопросам национальной безопасности и борьбы с терроризмом Джон Бреннан говорил о «хирургической точности» дронов: их способности уничтожать террористов «как раковую опухоль, ограничивая ущерб окружающим тканям».

Одновременно такое оружие должно значительно уменьшить риски для военных той страны, которая его применяет. Так, по итогам войны в Персидском заливе 1991 года американские боевые потери составили 147 человек — притом что иракских военных погибло не меньше 20 тысяч. 

Осмысляя тот конфликт, французский философ Жан Бодрийяр опубликовал в левой газете Libération серию эссе под общим заглавием «Войны в Заливе не было». Главная мысль Бодрийяра: то, как показывали войну по CNN, оказалось для американцев едва ли не важнее того, что реально происходило в самом Ираке. Зрители как завороженные следили за войной в прямом эфире. Для них она, в сущности, превратилась в один сплошной рекламный ролик американской армии. Телевизионщики, считает Бодрийяр, могли показать зрителям все что угодно — все равно никто не смог бы ничего опровергнуть (через несколько лет на экраны вышел фильм «Хвост виляет собакой», герой которого, голливудский продюсер, от начала до конца инсценирует войну, чтобы по телевизору обсуждали ее, а не сексуальный скандал с участием президента США).

Судя по всему, Путин и его подчиненные очень хотят, чтобы российская армия в нынешней войне выглядела так же, как американская во время войны в заливе — то есть как огромная неумолимая военная машина, сметающая все на своем пути. И проворачивают для этого вполне бодрийяровский трюк: виртуализируют войну, превращают ее в сюжет, который показывает государственное телевидение.

У «высокоточного оружия» есть и еще одно пропагандистское измерение. Страна, которая воюет с его помощью, демонстрирует подавляющее, почти издевательское техническое превосходство над противником — причем не только самому противнику, но и всему миру. Престижно быть страной, которая умеет так воевать. 

В какой-то момент российские военные даже анонсировали цели «высокоточных ударов» и призывали граждан, живущих поблизости, покинуть свои дома. Это, очевидно, предполагалось как демонстрация одновременно и силы, и великодушия: вы все равно не сможете нам помешать, даже если будете заранее знать наши цели, — но хотя бы спасетесь. Правда, эта практика быстро прекратилась.

Поэтому, когда Путин или Конашенков говорят о российском «высокоточном оружии», это следует понимать как элемент прежде всего информационной войны. Судя по всему, достаточно эффективной: оправдывая войну, россияне настаивают, что в Украине прицельно «уничтожают» только «нацистов», а мирным жителям ничего не угрожает. Даже на занятиях в вузах преподаватели напоминают студентам, что Россия воюет только так.

Жители стран, которые используют «высокоточное оружие», напоминают театральных зрителей или футбольных болельщиков: смотрят, переживают, «болеют» — но всегда уверены, что это «всего лишь игра». А потом от «высокоточного оружия» гибнет трехмесячный ребенок. 

Так бывает ли «высокоточное оружие», которое точно не убивает мирных людей?

Проблема в том, что война с применением «умных бомб» и дронов дегуманизирует противника, возможно, даже сильнее, чем «традиционная» окопная или даже танковая. Люди с другой стороны фронта — в том числе гражданские, ставшие случайными жертвами, — превращаются в пиксели на экране или даже в безликую статистику. Почти как очки в видеоигре, только вместо джойстиков — дроны и «умные бомбы». 

При этом комиссия ООН, побывавшая в Ираке сразу после высокотехнологичной «Бури в пустыне» 1991 года, охарактеризовала ее последствия как «почти апокалиптические» — и заявила, что бомбардировки «вернули страну в доиндустриальную эпоху». Американские летчики и ракетчики, осуществившие эти разрушения, этого даже не заметили.

В Украине «высокоточные» удары россиян наносятся по жилым домам и убивают гражданских. И даже такой ценой российская армия не демонстрирует никакого «подавляющего преимущества». Впечатления непобедимости она уж точно ни на кого не производит — по крайней мере, ни на кого за пределами пропагандистского информационного пузыря.

Более того, новейшее оружие в этом случае не выполняет еще одной важнейшей функции — не защищает собственных солдат. Только официально признанные потери России после двух месяцев войны — 1351 военнослужащий. «Медиазона» собрала по открытым источникам данные о гибели как минимум 1744 российских кадровых военных. По оценкам украинского Генштаба, потери России в десять с лишним раз больше (к этой оценке нужно относиться с осторожностью). В любом случае в первые недели боев в Украине гибло больше российских солдат, чем в Чечне и в Афганистане.

В этом письме мы всякий раз ставили словосочетание «высокоточное оружие» в кавычки. Выглядит немного нарочито, но зато верно по сути. 

Неожиданное открытие, которое мы сделали, пока писали это письмо

В марте 1991-го, сразу после «Бури в пустыне», президент США Джордж Буш — старший имел рейтинг 90% — больше, чем у Франклина Рузвельта и Джона Кеннеди в их лучшие годы. И даже больше, чем у Гарри Трумэна сразу после окончания Второй мировой. У Путина в России прямо сейчас и то меньше.

Но меньше чем через два года Буш, будучи действующим президентом, проиграл выборы Биллу Клинтону.

Постскриптум

Дарон Асемоглу из Массачусетского технологического института — один из самых известных экономистов мира (если не самый известный). Он соавтор книги «Почему одни страны богатые, а другие бедные». Кратчайшая версия его ответа на этот «проклятый вопрос»: дело в институтах, то есть в обычаях, нормах, правилах и, самое главное, в механизмах, которые заставляют им следовать. Если институты защищают граждан и стимулируют их участвовать в общественной, в том числе деловой жизни — страна процветает. Если же институты защищают и поощряют только избранных — страну ждет провал. Прочитайте интервью Асемоглу «Медузе», в котором он анализирует с этой точки зрения ситуацию в современной России и подсказывает варианты, как можно вырваться из институциональной ловушки.

Мы послали вам «Сигнал» — теперь ваша очередь. Отправьте это письмо своим друзьями и близким. Знание — сила. Будущее — это вы. 

Хотите, чтобы мы изучили и объяснили явление или понятие, которое вы сами заметили в новостях? Напишите нам: signal@meduza.io.

Артем Ефимов